РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ
         ФАКУЛЬТЕТ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ИСКУССТВ

Пунин Николай НиколаевичНиколай Николаевич Пунин

(1888 – 1953)

Профессор. Редактор и главный автор газеты «Искусство коммуны», принимал участие в осуществлении плана «Монументальной пропаганды», комиссар Русского музея, Эрмитажа, Свободных Государственных мастерских (Академии художеств).

Читал лекции по западноевропейскому искусству на высших курсах искусствоведения. Один из организаторов искусствоведческого факультета Всероссийской Академии художеств (1937). Читал курсы «Искусство Ренессанса», «Европейское искусство 19 века», Анализ художественных произведений».

Автор учебника по западноевропейскому искусству (1940) и большого числа статей по различным вопросам западноевропейского и отечественного искусства Нового и Новейшего времени.


И. Н. Пунина, доцент

Детство и юность Николая Пунина прошли в Павловске и Царском се¬ле. Николай был старшим сыном в семье доктора Н. М. Пунина, пользо-вавшегося уважением и популярностью среди жителей Павловска. Дети Пуниных считали Павловский парк «своей детской». Много позже Пунин писал: «Павловск — дачное место и деревянное. Деревянный крытый пер-рон, к которому через каждые 20 минут подходили дачные поезда. Железнодорожное полотно шло через парк; всякий раз, как поезд проходил мимо паркового павильона «Salon de musique», павловские жители назы¬вали его попросту: «Соленый мужик», — паровоз давал свисток; свист гул¬ко отдавался в парке…

В Павловске, в самом городе, есть крепость Бип. Павловские старожи¬лы считали ее шведской, но ее построил Бренна — там, где только собира¬лись драться шведы… С крепости Бип каждые четверть часа били часы; по этим часам мы возвращались с гулянья, ели, ложились спать.

Может быть, для некоторых и в самом деле Павловский парк — это-Ка-мерон, Томон, Бренна, Гонзаго — не знаю, для меня это наша детская, дет-ская распространялась в парк… Зимой Павловск пустел, дачи заколачи-вались досками, их засыпало сугробами; становилось тихо. Слышно бы¬ло, как, срываясь с ветки падал снег, выпрямляясь тихо хрустела вет¬ка.«(1)

Павловский парк был местом созревания первых жизненных представ-лений детей Пуниных. В Павловске в 1898 г. скончалась их мать. Для Ни-колая это был переломный период из детства в отрочество. Он провел зиму в Петербурге, а затем сдал вступительный экзамен в Царскосель¬скую гимназию, директором которой был Иннокентий Анненский.

С начала XX в. семья Пуниных стала жить зимой в Царском селе, а ле¬том в Павловске. Павловский курзал, его библиотека, читальный зал имели большое значение в развитии юношества. Круг друзей, с которыми общался Пунин в юношеские годы, расширялся. В гимназических классах он пережил с товарищами события Цусимы и революционные отзвуки 1905 г.

В гимназические годы Николай увлекался астрономией, изучением философии и начал писать для гимназического журнала, им самим издававшегося, свои первые литературные пробы.

В 1907 г. он закончил гимназию с серебряной медалью и тогда же по-ступил в Петербургский университет. В университете самыми существен-ными для него были занятия в семинаре Дмитрия Власьевича Айналова. Ему он представил зачетное сочинение «Черты античности в пейзажах Джотто." В то время он брал профессиональные уроки живописи, изучал и собирал воспроизведения работ художников Итальянского Возрождения, углублялся в изучение Византийской культуры и искусства.

Среди царскосельских друзей Пунина был поэт граф Василий Комаровский. Поняв и оценив способности Николая Николаевича, он рекомендо¬вал его Петру Ивановичу Нерадовскому для службы в Русском музее, ко¬торая началась в 1913 году и продолжалась во многих отделах и на раз¬ных должностях до последнего десятилетия жизни Пунина.

В том же 1913 году, в журнале «Аполлон», была опубликована первая статья Пунина: «К проблеме византийского искусства." С этого времени началось деятельное участие Пунина и в работе редакции журнала и напечатание большого количества статей по Древнерусскому искусству и по проблемам современной живописи. В десятые годы Пунин печатал статьи и рецензии на выходившие новые искусствоведческие издания и текущие выставки в „Северных записках“. Тогда же им была написана большая статья: „Японская гравюра“ и монография „Андрей Рублев“. Особое ме¬сто занимала в то время подготовка к изданию книги „Русская икона“. Пунин написал: „Эллинизм и Восток в иконописи. По поводу собрания икон И. С. Остроухова и С. П. Рябушинского“, заметки об иконах из собра¬ния Н. П. Лихачева», но с началом войны это издание остановилось. Не осуществилась и намеченная на 1914 г. поездка в Италию, которая долж¬на была состояться по университетской программе, для окончательного завершения образования.

Зимой 1915–16 гг. Пунин познакомился с Львом Александровичем Бруни и стал постоянно бывать в его в мастерской, в «Квартире N5»(2) в зда¬нии Академии художеств. Там собиралась молодежь: художники, поэты, музыканты — те, которых волновали вопросы современной художествен¬ной жизни. В «Квартире N5» обсуждали новые работы, читали статьи, встречали москвичей с их новостями и с их выставками, обсуждали все новое от «Трубы марсиан» В.Хлебникова, до контррельефов Татлина и Бруни, до супрематизма Малевича.

Обсуждение новых работ и статей в среде художников дало Пунину великолепную профессиональную основу для дальнейших работ, для понимания творческих устремлений художников.

Пунин в то время печатал статьи о рисунках Б. Григорьева, о живописи Н.Сапунова, о рисунках молодых художников современников, о русских художниках прошлого: П.Федотове, В.Серове, В.Сурикове. Невозможно перечислить все, что было им напечатано в то время.

Однако шла война и надвигалась революция. В № 1 «Аполлона» за 1917 г. была напечатана последняя пунинская статья в этом журнале. Между редакцией журнала и Пуниным произошло охлаждение и затем окончательное отчуждение. В этот же год он не печатал ничего и ничего не пи¬сал, кроме своего дневника, в котором фиксировал жизнь Петрограда в те сложные дни. Летом 1917 г. Николай Николаевич обвенчался с царскосельской подругой юношеских лет, молодым врачом Анной Евгеньевной Аренс.

С 1918 г. началась активная деятельность Пунина в отделе ИЗО Наркомпроса. Энергия его удесятерилась. Он был редактором и главным автором газеты «Искусство коммуны», принял участие в осуществлении плана «Монументальной пропаганды», принимал участие в обсуждении проекта мемориала на Марсовом поле. Пунин был назначен комиссаром Русского музея, Эрмитажа и Свободных Государственных мастерских (Академии Художеств). Он окончательно переехал в Петроград, получив квартиру в одном из служебных корпусов Русского музея. В начале двадцатых годов он принимает участие во многих диспутах, читает лекции. В 1920 г. был опубликован «Первый цикл лекций, читанных на кратко¬срочных курсах для учителей рисования». Он участвовал в открытии ряда рисовальных школ (в том числе и той, которая потом стала называться «Таврической», сейчас это Городская школа № 1). Тогда же были опубликованы отрывки из воспоминаний «В дни Красного Октября» — о начале работы с А. В. Луначарским. Деятельность Пунина в то время была бур¬ной, напряженной и необычайно многосторонней.

В конце 1921 г. Пунин был арестован по доносу провокатора. После освобождения он говорил: «Кончился мой роман с революцией». Но отнюдь не кончилась его энергия. В двадцатые годы он опубликовал много ста¬тей, монографий. Пунин принял самое активное участие в создании и деятельности Музея, а затем Института художественной культуры. В конце двадцатых годов он организовал передачу произведений из этого Института в Русский музей и устройство Отделения новейших течений.

В тридцатых годах Пунин читал лекции по западноевропейскому ис-кусству на Высших курсах искусствоведения, где преподавали Г. Гуковский, Ф. И. Шмидт, Джеймс Шмидт, О.Вальдгауер, Ю.Тынянов, В.Жирмунский и другие ученые. Вскоре он начал преподавать в Акаде¬мии художеств на живописном факультете и в ЛИИКСе — на архитектур¬ном.

В 1937 г. Николай Николаевич стал одним из деятельных организато¬ров искусствоведческого факультета. Необходимость создания именно теоретического факультета стала очевидной. Его организаторами были: Александр Сергеевич Гущин, Михаил Васильевич Доброклонский, Нико-лай Николаевич Пунин, Герман Германович Гримм, Сергей Константи-нович Исаков, Павел Николаевич Шульц и многие ученые специалисты. Был создан и открыт кабинет Истории Искусств. Из ГОИИСа в Акаде¬мию были переданы так называемые «большие» стеклянные диапозитивы. Были заказаны «малышки « — маленькие фотографии, использовавшиеся в учебных целях и на экзаменах. Преподавателями кафедры были разрабо-таны программы курсов лекции, которые легли в основу системы искусствоведческого образования.

Возникла необходимость в создании учебника. А. С. Гущин основатель и декан факультета выхлопотал право на составление его кафедрой. Н. Н. Пуниным был подобран коллектив авторов, каждый из которых, подготовив свой раздел, сдал его Н. Н. Пунину, который в свою очередь придал тексту единый характер, дополнив и переписав многие главы за-ново. Работа велась Н. Н. Пуниным с необыкновенным подъемом, с боль-шим интересом и истинным энтузиазмом. Учебник был написан в три ме-сяца, но все дополнения и изменения обсуждались на заседаниях кафед¬ры, которые часто происходили в старинной, уютной квартире М. В. Доброклонского на канале Круштейна, где всех радовали милые мальчики Лога и Дима, оба погибшие во время войны. Учебник охваты¬вал материал по искусству Западной Европы с III по XX в. и был подроб¬но проиллюстрирован. Несмотря на плохое качество бумаги и черно-белые иллюстрации, этот учебник и сегодня пользуется популярностью у студентов и художников и давно стал библиографической редкостью.

На вновь созданном факультете Пунин читал курсы «Искусство Ренессанса», «Европейское искусство XIX века», и разработанный им совер¬шенно уникальный курс «Анализ художественных произведений». Этот курс и практические занятия по нему в Эрмитаже и Русском музее оста¬вили неизгладимый след у студентов, которые его слушали.

Война нарушила ход мирных занятий. К осени 1941 г. в здании Акаде-мии занятия постепенно замирают. Многие ушли на фронт, в аудиториях живут военные, ополченцы, затем создается «стационар» для изможден¬ных голодом и холодом преподавателей и студентов. Заведовала стацио¬наром Елена Дмитриевна Зайцева — жена ушедшего на фронт профессора живописи.

19 февраля 1942 г. большая часть сотрудников и студентов Академии была эвакуирована из блокированного Ленинграда в глубь страны. Ми-новав ледяной ужас Ладоги, эшелон направился сначала на Ярославль, но, в конце концов, был отправлен в Самарканд. Почти два года в Са¬марканде искусствоведческий факультет жил особой жизнью, преодоле¬вая тяготы военного времени.

Такого блистательного коллектива преподавателей и ученых, которые были до войны, в военные годы собрать было невозможно. Несмотря на все сложности, осенью 1942 г. на факультет были приняты новые студен-ты: Алексеева Татьяна, Богуславская Людмила, Бартенева Лариса, Гра¬новский Илья, Литовченко Тася, Пунина Ирина, Чиркинянц Женя.

Деканом был назначен Пунин. Он приехал в Самарканд тяжело боль¬ным, но в клинике Ленинградской Военно-медицинской академии ему сделали операцию и вывели его из состояния ленинградской дистрофии.

Занятия 1 курса проходили в картонных кабинках, которые построили в коридоре первого этажа школы, предоставленной Академии. Основным педагогом, читавшим курс Древнего Востока и античности, был профес¬сор Починков, привезший из Ленинграда некоторое количество книг, ко¬торые он терпеливо приносил на занятия. Эта ноша была перевязана большой веревкой, а надо всем возвышался круглый будильник с выгра¬вированной на нем надписью: «Сей будильник украден у Александра Александровича Починкова». Он вел занятия интересно, с увлечением, особенно, когда рассказывал о поездках в Италию: о городах, которые он сам посетил, о памятниках, на фоне которых фотографировался с женой во время их путешествий.

Немецкий язык преподавала Нина Львовна Вишневская, вос¬питывавшая в нас трудолюбие и упорство.

Лекции по «марксизму-ленинизму» читал профессор Гиль.

Самыми разнообразными были занятия по рисунку. Они проходили в саду около школы, в котором были распаханы наши грядки, а ближе к зданию стояли парты. Когда мы рисовали, с дерева падал то урюк, то грецкий орех. В Самарканде, как известно, снимают три урожая в год. Земля то плодоносит, то все цветет кругом. Подобие зимы продолжается обычно месяца два. Преподаватели по рисунку были самые разные. Про-фессор Фогель, неустроенный в быту, ходил в огромном бархатном бере¬те и рассказывал нам о Париже, где он бывал, о французских художни¬ках, о валере и не заглядывал в наши беспомощные рисунки. В. А. Обо¬ленский рисовал рядом с нами и делал замечания по поводу пропорций и общего тона рисунка. Профессор Приселков рисовал и писал акварелью тут же в саду, а нам рассказывал о различных техниках графики. Леонид Федорович Овсянников был изыскано вежлив, деликатен и всегда тихо давал советы по нашим рисункам. Профессор Абугов мало говорил, а показывал карандашом на полях наших листов и говорил о соотношении тональности в рисунке, о светотени. Владимир Александрович Горб час¬то рассказывал о «Веласкесе», призывал достигнуть его мастерства.

Летом 1942 г. приехал Игорь Александрович Бартенев и начал читать курсы истории архитектуры. Осенью приехала Марта Андреевна Голубева, стала читать зарубежное искусство и включилась в занятия по «Анализу». Русское искусство читал Сергей Константинович Исаков, Александр Сергеевич Гущин жил в Старом городе, тяжело болел и в Ака-демии почти не появлялся. Из московских специалистов Пунин привлек Андрея Дмитриевича Чегодаева, он вел спецкурс по западноевропейской графике.

В 1943 г. факультет окончили семь человек. В их числе Анна Саввишна Гривнина и Абрам Львович Каганович. Их рекомендовали в аспиранту¬ру.
Жизнь шла своим чередом, но в целом гнет неустроенности, голодания, болезней давал себя знать. Не выдержав трудностей, покончила собой жена профессора Абугова, скончалась родственница Исакова. 28 августа 43 года умерла моя мать Анна Евгеньевна Аренс.

Перелом в ходе военных событий давал надежды. Игорь Эммануилович Грабарь, назначенный президентом Академии Художеств, начал хлопоты о возвращении Академии в Россию.

Наконец, в январе 1944 г. Академия снова погрузилась в эшелон и по-ехала на север. В дороге нам приносили газеты, и мы с радостью следили за тем, как быстро наши войска освобождали пригороды Ленинграда. Даже мелькнула надежда: вдруг нас пустят прямо домой! Но эшелон при-был в Загорск (Троице Сергееву Лавру). Была середина февраля, мороз-ного, с пургой, ветром и снегом. Нас стали переселять из эшелона в дома Лавры. Дров не было, денег тоже. Была соль, которую мы везли в боль-шом количестве с Аральского моря. Был рынок, на котором стакан соли стоил 25 рублей. С приездом Академии цена упала до 15.

Все стали как-то устраиваться. В Нарышкинских палатах оборудовали помещение для занятий, но они начались с приходом весны. Весной прие-хал директор из Ленинграда — Виктор Федорович Твелькмейер, приехал Иосиф Анатольевич Бродский, профессор Каргер и многие сотрудники Академии. Большие научные и деловые заседания проходили в Москве. В Загорск приезжали московские ученые и художники, привлеченные кра-сотой весенней Лавры.

Праздничным событием была постановка «Как во городе то было во Загорске» по инициативе Иосифа Анатольевича Бродского. Это был музыкальный спектакль по мотивам «Бориса Годунова», но действующие лица все были из академических. Роль хора (комментатора) исполняли Абрам Каганович, Миша Штример, Шурик Рочагов.

В Загорске произошли наши первые встречи с родными и друзьями -ленинградцами. Навестила нас Марина Пунина, Леонард Каминский, Геня Аренс (мой двоюродный брат), Бэла Шейн — школьная подруга. По¬стоянно навещали москвичи: семейство Благман, Фаворский, семейство Льва Бруни и он сам.

В Загорске маленькой Ане исполнилось 5 лет и ее задарили чудесными игрушками, а в Самарканде она даже не знала, что бывают игрушки или книжки.

Преподаватели, а иногда и студенты ездили в Москву на выставки, в Третьяковскую галерею. В 1944 г. появилась картина Пластова «Косцы», Лактионов заканчивал свою новую вещь «Письмо с фронта». Он написал свою семью на фоне монастырской стены, тогда превращенной в академическое общежитие.

Академии выделили землю под огород. Многие опять взялись за гряд¬ки, но сажать смогли только картофельные очистки, — ни семян, ни поса-дочного материала не было.

Приближалась экзаменационная сессия, снова расставили парты в пар¬ке. Наша армия в то время стремительно шла в наступление во многих местах уже за пределами границ.

Наконец, в середине июля Академия снова разместилась в эшелоне. Грузились долго, с мебелью, плитами, продуктами, какими могли.

19 июля прибыли на Московский вокзал в Ленинграде. Николай Николаевич, я и маленькая Аня с котенком на руках прошли по Невскому, вдоль Фонтанки до родного Шереметевского дома. Наша квартира, к счастью, сохранилась, правда, стекла большей частью были выбиты еще во время бомбежки, а на сохранившихся — белые бумажные кресты, не было электричества, не работал водопровод, чудом уцелели какие-то ве-щи, но все это были мелочи в сравнении с теми потерями и ужасом, кото-рые мы пережили в течение четырех лет войны, блокады, скитаний. На-конец, мы были дома.

Далеко не у всех он был. Многие преподаватели с семьями вынуждены были поселиться в Академии, на антресолях, где бытовых условий вооб¬ще никаких не было. Здесь на время приютились Бартеневы, Орешниковы, М. В. Дементьева-Малевская, Синайские, М. А. Голубева и многие дру¬гие. И, хотя во многих огромных окнах не было стекол, здание Академик стало постепенно оживать, наполняться студентами. Немногие возвра¬щались с фронта. К нашему малочисленному самаркандскому преподава¬тельскому составу теперь присоединились те, кто пережили блокаду. Сре¬ди них: М. В. Доброклонский, Г. Г. Гримм, Н. Д. Флиттнер, Л. Я. Гинзбург. Несмотря на трудности, часто ходили друг к другу в гости, потребность в обмене последними новостями, в профессиональном общении была нуж¬на. К осени удалось наладить печное отопление, провести и подключить электричество, утеплить некоторые аудитории.

Начался новый послевоенный этап жизни Академии художеств. Большинство лекции теперь шло с диапозитивами, посещением Эрмитажа и библиотеки. Все это было сделано благодаря необыкновенному энтузи-азму и дружбе людей, переживших вместе тяжелые годы.

В послевоенные пять лет изменилась атмосфера не только во всей стра¬не, но и в Академии. Энергия, темперамент и бескорыстное служение ис-кусству теперь были никому не нужны. Н. Н. Пунин, продолжая читать курсы лекции, начал работу над докторской диссертацией «Проблема традиций в творчестве Александра Иванова», но, к сожалению, работа не была закончена….

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Н. Н. Пунин «Искусство и революция». Глава V «Квартира N 5» -«Панораме
искусств», № 12, Москва, 1989, С. 186,187.
2. Ibid.,pp. 162–198.
3. См. список опубликованных работ в сборнике: Пунин Н.Н. «Русское и советское искусство». Москва, 1976.

Сборник статей «Факультет теории и истории искусств 1937–1997». Составители и научные редакторы профессор Г. Н. Павлов, профессор Н. Н. Никулин, рецензент профессор В. А. Леняшин. часть I, 1998 год.

 
ФАКУЛЬТЕТ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ИСКУССТВ Адрес
г.Санкт-Петербург, Университетская наб.,д,17 (м. Василеостровская)
Тел: (812) 323-67-77, (812) 323-29-63
Факс: (812) 328-79-18
© Дизайн Михаила Швецкого
2010