РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ
         ФАКУЛЬТЕТ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ИСКУССТВ
ФТИИ > УЧЕБА > Жизнь факультета Почему мы вспоминаем Фабра?

Почему мы вспоминаем Фабра?

Татьяна Кирилловна Михалкова рассказывает о книге Наталии Михайловны Леняшиной «Апология Фабра. На пороге мастерской», изданной в 2014-м году издательско-полиграфической компанией «Коста»

Наталия Михайловна Леняшина — известный петербургский искусствовед, профессор и заведующая кафедрой Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, ее перу принадлежат монографии о творчестве А. Марке, Дж. Манцу, об итальянской скульптуре 20 века. Наталья Михайловна является организатором многих академических конференций, составителем, редактором и автором академических сборников, рецензентом академических и внеакадемических изданий в области изобразительного искусства. Но, как это нередко бывает, человек по-настоящему творческий никогда не ограничивает свое творчество лишь какой-то одной сферой, более того, эти «сферы» взаимопроникают друг в друга, обогащаясь внутренне. Сейчас мы имеем прекрасное тому подтверждение: в 2014-м году издательско-полиграфической компанией «Коста» в Санкт-Петербурге выпущена книга Н. М. Леняшиной «Апология Фабра. На пороге мастерской». Книга вышла в мягкой обложке и удобном формате и насчитывает четыреста страниц.

В центре повествования — личности, так или иначе связанные с искусством — художники, искусствоведы, изысканные ценители с энциклопедическими знаниями и начинающие профаны. Особыми штрихами намечены образы академических педагогов — живописного, скульптурного классов, факультета ФТИИ. Автор стремится показать, как нелегок их путь в современном им мире, как они, с одной стороны, эпатажны и ершисты, с другой — беззащитны, погружены в себя и склонны к психическим расстройствам. Все это хорошо прослеживается в образе главного героя, испытавшего муки непонимания и неразделенной любви и, в конце концов, оказывающегося в сумасшедшем доме. Но напрасно стали бы мы искать здесь аналогии с «Палатой № 6» Чехова или «Записками сумасшедшего» Гоголя — тут скорее прослеживается след «Волшебной Горы» Томаса Манна (хотя там речь идет о туберкулезном санатории, но вещи, происходящие с его обитателями, представляются весьма и весьма странными), — действительно, клиника находится… в замке, герой помещен в Башню, режим здесь относительно вольный — «разноплановых» больных совмещают, оставляют без надзора, обход главврача носит чисто формальный характер, в палату допускаются посторонние, в том числе, рабочие (в то время как там находятся больные), разрешаются свидания с родственниками наедине. Читатель понимает, что всего этого не может быть — режим в психушках испокон веков был строгим, но — странное дело — мы ВЕРИМ, что ВСЕ ТАК и ДОЛЖНО БЫТЬ ТАК, иначе разрушится та полуфантастическая, завораживающая фабула, которая составляет костяк повествования. Ведь герой приходит к осознанию того, что ЭТО НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНАЯ БОЛЬНИЦА путем долгих и мучительных умозаключений. Основным занятием его является чтение рукописи его подруги, каким-то не постижимым образом сюда попавшей. Он прячет ее, перепрятывает, и опять она совершенно неожиданно оказывается у его соседа по палате — и выманить ее нужно уже хитростью. Прекрасно выведены ТИПЫ больных — они показаны как ТАЛАНТЛИВЫЕ люди, просто несколько отличающиеся от «общепринятого образца». Словоохотливый Пришелец, которому нужен собеседник-жертва, «детский учитель» Пауль, нетрадиционной ориентации, философично-архаичный Эшер — именно они становятся свидетелями последних минут жизни героя, когда темное постепенно заслоняет светлое, небо сливается с озером. Цоканье копыт, страшное ржанье. Но конец светел — это ЛИЦА ЛЮДЕЙ, «обретенных здесь друзей» и — слова врача: «Не трогайте его, он счастлив». Трагический финал повествования, однако, таковым не воспринимается. Автор хочет показать, насколько зыбки в ЭТОМ МИРЕ грани ценностной ориентации. Сцены в сумасшедшем доме — одни из самых сильных в романе и вместе с тем читающиеся без напряжения. Мы ВИДИМ этот высокий потолок, окна, в которых отражается неведомо что, белые стены, рисунок девочки с цветком на старых обоях — сюда, в эту загадочную клинику герой невольно переносит реалии своей привычной жизни, за которую пытается удержаться и ВЫЖИТЬ — вопреки всему. Но не суждено: физическая слабость множит муки душевные — единственной «отдушиной» — чтение РУКОПИСИ, и ТУТ ум его остер и ясен. Для героя рукопись — единственная ценность, оставшаяся от ТОГО мира, и содержание ее составляет как бы второй, самостоятельный пласт повествования.

Что же это за рукопись? Что-то вроде Дневников, которые вела маленькая девочка, девочка-подросток, девушка. Страшные подробности блокадного быта. Послевоенная школа. Отец — художник, превратившийся в поденщика ради прокорма семьи. Вечная боязнь потерять жилье — жестокая жилищная кабала. Школьная подруга, так и не ставшая таковой, — отец ее военный, и их все время переводят в разные города. Проблема раздельного обучения мальчиков и девочек. Сложные взаимоотношения со старшей сестрой, ее замкнутость, загадочный роман и одинокая беременность. Военный быт и быт первых послевоенных лет, положение художника и его взаимоотношения с Союзом художников в 50-ые годы показаны с беспристрастной, пугающей порой обнаженностью. Эти страницы невозможно читать без волнения — они «поглощаются» на одном дыхании.

Третий «пласт» повествования — художнический, богемный мир. Он, пожалуй, самый трудный для отображения и дан в романе неоднозначно. Здесь пришло время коснуться названия книги и попытаться понять, ПОЧЕМУ автор выбрал такое. Я помню, в детстве у меня была тоненькая книжечка Анри Фабра «Членистоногие», с прекрасными иллюстрациями, кажется Доре. Жук-скарабей катил свой шар, муравьи копошились возле муравейника, суетились осы, бабочек, по-моему, там не было. Мне было неинтересно читать эту книгу — как же так, без моих любимых бабочек? В детстве я совершенно самозабвенно ловила бабочек в сачок, сажала в морилку, затем в расправилку, потом им было уготовано место в ящике под стеклом, который сделал мне деда Веня. Я читала нехитрую детскую книжонку «Необыкновенный Махаон» и мечтала, что, когда вырасту большой, обязательно поеду в экспедицию на остров Мадагаскар, где водился Мааков Махаон. Увлечение энтомологией прошло, его заменило увлечение филологией и любовь к искусству. Но ОБРАЗ БАБОЧКИ — прекрасной как цветок, яркой как птица, грациозной как женщина — остался в сердце на всю жизнь. А Анри Фабр — остался загадочным и недоступным, великим и непознанным. Наталия Михайловна Леняшина приводит слова Ростана о Фабре: «Большой ученый, думающий как философ, видящий как художник и пишущий как поэт». В этих словах — и объяснение названия книги, и ключ к ее пониманию, а точнее, к постижению скрытых пластов сознания, заложенных между черно-белых строк. Набоков любил бабочек, он писал о них. Иван Петрович Павлов собирал коллекции, которые до последнего времени еще можно было увидеть в музее ученого в Колтушах. Уже в студенческие годы мама, помятуя мое детское увлечение, подарила мне книгу «По следам Аполлона» — нет, она не уводила читателя к истории Аполлона Бельведерского, она рассказывала о том, как один любитель-фотограф колесил по горным тропам Алтая, чтобы «поймать» в свой фотоаппарат удивительную, исчезающую бабочку — Аполлониуса. Он путешествовал из долины в долину и, в конце концов, обнаружил место, где нетронутыми сохранились еще Аполлониусы удивительно чистой раскраски и крупных размеров — он смог донести ДО НАС эту нетронутую, непорочную красоту. «Психея» у героини Леняшиной — на подаренном кольце, на семейном брелоке, на шарфе, в коробочке, на столе — скорее олицетворение неизбежно зарождающегося порока, но это тоже СВЯЗЬ С ДЕТСТВОМ, с миром семьи, домашних ценностей, плотских увлечений. 60-ые гг. Ухаживания старого преподавателя. Образ бабочки — сквозной: и детство, и мамины вещи, и блики ученической жизни. Непростого быта и взаимоотношений между женщиной и мужчиной, между женщиной и женщиной, между мужчиной и мужчиной. Бабушка. Старик. Ребенок. ОН подарил ЕЙ книгу.

Академия Художеств — еще один герой. Ее коридор, который невозможно спутать ни с одним другим и невозможно забыть. Особенность «соседства» художников и искусствоведов — накладывающая свой отпечаток и на тех, и на других. Сравнение с университетским искусствоведческим образованием, не всегда лестное для последнего, но искреннее, непредвзятое. Поражает эрудиция автора, глубокое знание истории живописи и литературы, «пропущенное через себя», знание музейных коллекций. Но главное — постижение сути художественного творчества, в основе которого лежат, безусловно, семейные традиции.

Рекомендовать ли читателю эту книгу? Безусловно, да. Но стоит предупредить — процесс ее чтения не будет простым: детективный элемент, переплетенный с фантазийным, литературные и художественные реминисценции, широта диапазона, тонкие психологические нюансы — объединились в повествовании Наталии Михайловны Леняшиной в единое целое, возводя момент автобиографичности в ранг высоко художественного произведения. В наш суетный век дорога каждая минута, но не бойтесь потратить свое время и силы (а они, безусловно, понадобятся!) на эту книгу: кто-то возьмет ее в руки после тяжелого рабочего дня, уютно устроившись на диване и выключив телевизор, другой — будет читать, сидя на скамеечке в парке, и прекрасная природа будет невольно создавать свою ауру вокруг прочитанного; пассажир возьмет в дальнюю дорогу в поезд, студен-первокурсник — чтобы узнать своего преподавателя с иной стороны, коллега по Академии — из уважения к заслугам… Но хотелось бы, чтобы У ЭТОЙ КНИГИ нашелся и другой ЧИТАТЕЛЬ И ПОЧИТАТЕЛЬ — какой? — покажет время, ибо «Апология Фабра», безусловно, уже стала событием в мире искусства и литературы.

Татьяна Кирилловна Михалкова, член АИС, член-корреспондент Академии гуманитарных наук, член Союза журналистов Санкт-Петербурга и Ленинградской области

Июнь—октябрь 2016 Санкт-Петербург

 
ФАКУЛЬТЕТ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ИСКУССТВ Адрес
г.Санкт-Петербург, Университетская наб.,д,17 (м. Василеостровская)
Тел: (812) 323-67-77, (812) 323-29-63
Факс: (812) 328-79-18
© Дизайн Михаила Швецкого
2010